Почему после теракта в школе №1 невоможно верить официальным версиям государства по поводу любых происшествий
В издательстве «Индивидуум» выходит книга специального корреспондента «Коммерсанта» Ольги Алленовой «Форпост. Беслан и его заложники».
Спустя пятнадцать лет после трагедии в бесланской школе автор возвращается в родную Северную Осетию и в Беслан, чтобы разобраться и помочь разобраться своим читателям в том, что, казалось, уже давно всем известно, и убеждается, что, несмотря на прошедшие годы и давно закрытые списки погибших и пострадавших, в заложниках остаемся мы все.
— Ваша книга «Форпост. Беслан и его заложники» выходит в 15-ю годовщину трагедии. Скажите, насколько тяжело, прежде всего в эмоциональном плане, вам далась работа над ней?
— Очень тяжело. Даже любые интервью на эту тему очень тяжело даются, эмоционально тяжело какие-то вещи вспоминать. Писала книгу пополам со слезами, то есть половину времени проводила за написанием, половину — сидела и рыдала опять. Несмотря на то, что столько времени прошло, такие травмы, наверное, не проходят так быстро.
— Скажите, вы обращались за какой-то помощью, чтобы преодолеть травматичный опыт, сразу после трагедии и потом, когда вы неоднократно приезжали в город?
— Знаете, нет. Я тогда была очень молодой и не знала, что нужно просить помощь у психолога или психотерапевта. Буквально в прошлом году только попыталась обсуждать эти душевные проблемы с психологом, но мне показалось, что человек, который не понимает этого и этого не видел, — он не откликается что ли. Это сложно объяснить, но это пока у меня не прошло.
— Почему Вы решили назвать книгу именно так? Какое значение в название имеет слово «Форпост»?
— Я сама родилась в Северной Осетии, прожила там всю молодость и уехала оттуда в 2001 году. Годы, что я там жила, все то время, когда происходили войны, вооруженные конфликты, теракты, — всегда было ощущение, что мы находимся на каком-то передовом крае большой страны. Оно, конечно, сформировалось окончательно после Беслана, потому что об этом стали говорить другие люди. Мои чувства нашли поддержку у тех, кто там жил и пережил трагедию.
Что значит форпост? Российская империя когда-то именно во Владикавказе размещала свои войска, казачьи отряды, которые завоевывали Кавказ. Спустя много лет, десятилетий ситуация сохранилась. На протяжении последних кавказских войск так все и было: во Владикавказе стояла армия, в Моздоке — военный аэродром — стояли какие-то воинские части. Получается, что Россия всегда рассматривала республику как свой форпост на Кавказе.
Почему мне показалось важным это название? Я не против того, чтобы это был форпост, и понимаю, что в любой стране они есть. Мне просто кажется, что если это форпост, то он должен быть защищен. И люди должны быть защищены там в разы больше, чем в других регионах, потому что этот регион рискует жизнью каждый день. Вот этой защиты я там, к сожалению, не увидела. Я считаю, что в Беслане государство просто предало своих людей, подставило их.
— Сейчас, в 2019 году, когда таких чудовищных трагедий, как в Беслане, не было уже больше десяти лет, вы все еще чувствуете, что Северная Осетия — незащищенный форпост?
— Конечно, ведь проблемы-то никуда не делись, их не решили. Да, стало спокойнее в Чечне и в целом на Кавказе. Но мы же видим, что происходит в глубине этих республик. Войны нет, но в глубине-то все бурлит. Между Чечней и Ингушетией — нерешенные конфликты, между Чечней и Дагестаном — нерешенный земельный вопрос, между Ингушетией и Осетией — многолетние нерешенные земельные вопросы. Это все никуда не делось, это такая пороховая бочка и страшно, что она может вспыхнуть в любой момент.
Я не чувствую безопасности из-за того, что нет войны, и значит все нормально. Еще не решили осетино-ингушский вопрос, который по-прежнему острый и горячий. Буквально недавно в Осетии бурно обсуждалась история с расформированием Черменского блокпоста. С одной стороны, ненормально, когда на территории одной страны существуют блокпосты, разделяющие две республики. С другой стороны, в Осетии ужасно боятся, что уберут этот пост.
Это тоже ненормально. Это говорит травма в людях: они надеются, что их пост защитит, хотя все прекрасно понимают, что в Беслан террористы прошли не через пост, а вообще другими дорогами.
— В главе, в которой рассказывается, как проходил суд над Нурпашой Кулаевым, единственным выжившим террористом, есть раздел под названием «Вопросы без ответов». В нем говорится, что официальная версия событий и показания очевидцев и заложников во многом не совпадают. Как вы думаете, смогут ли родственники жертв теракта, пострадавшие и в целом жители России получить ответы на эти вопросы?
— Знаете, я в это не верю, когда-то верила, сейчас нет. Послушайте, 15 лет прошло, а нет самых простых ответов на самые простые вопросы. До сих пор есть какие-то нелепые вещи. До сих пор существует сразу несколько версий о том, кто, когда и откуда стрелял, сколько было штабов, кто ими руководил, почему говорили про одно количество заложников, когда все уже хотя бы примерно знали, сколько там на самом деле людей. На простые вопросы нет ответов спустя 15 лет. Конечно, я не верю,